Зима будет долгой. Но персональное сопротивление не теряет своего смысла

На этой неделе в Берлине во второй раз состоялся двухдневный Форум Бориса Немцова. 9 октября политику, убитому три года назад, исполнилось бы 58 лет. Мероприятие организовал Фонд, созданный по инициативе его дочери, журналистки Жанны Немцовой. Политолог Александр Морозов принял участие в мероприятии и рассказал The Insider, что общего между такого рода форумами и монастырями во время набега орды.

Можно было написать новому губернатору Глебу Никитину: давайте проведем Форум Бориса Немцова не в Берлине, а в Нижнем Новгороде. Это было бы логично: Немцов был там губернатором, там его помнят, там друзья его юности. Но как? Даже если Глеб Никитин — это прогрессивный молодой «технократ», это невозможно. На мемориальный форум памяти Бориса Немцова приезжают люди, входящие в «черный список» Кремля: лидеры гражданских организаций, объявленных «иностранными агентами», журналисты-расследователи, против которых силовики в разные годы заводили уголовные дела, активисты движения «Солидарность», которые вынуждены были из-под «болотного дела» уйти в Европу в статусе политических беженцев, историки и социологи, исследующие общество, которому что-то не нравится… Получается, что ежегодный конгресс памяти Бориса Немцова никак нельзя провести в России. И это — явный симптом. Это выразительное доказательство особенностей нашего времени. Поэтому — в Берлине.

Жанна Немцова на семь лет младше нового губернатора. Он родился в 1977 году, а она в 1984, ей сейчас 33. Она в Европе, работает на Deutsche Welle, делает там заметную авторскую программу. Я слышал несколько ее выступлений, в том числе в Европарламенте. По-моему, любой кто с ней говорит, обнаруживает совмещение прямоты, жесткого характера и одновременно деликатности и ума. Она всегда подчеркивает, что цель всего, что она делает — это не «политика», а просто намерение поддержать память об отце.

За три года с его убийства она сделала многое: создала Фонд Бориса Немцова, добилась того, что в ПАСЕ создана специальная группа по подготовке доклада о расследовании,  присуждает ежегодную премию: в 2016 году ее получил Лев Шлосберг, в 2017 — Ильдар Дадин. И сейчас в сотрудничестве с Карловым университетом в Праге создает Центр Бориса Немцова. Она проводит осенью ежегодный Форум Немцова в Берлине, в этом году на него съехалось более 300 участников.

Тут есть люди очень известные и уже многие годы занятые каким-то своим гуманитарным делом — Зоя Светова, Ольга Романова, Сергей Пархоменко и др., есть известные художники и писатели — Владимир Мирзоев, Дмитрий Врубель, немецкий писатель Владимир Каминер, Алиса Ганиева и др., исследователи Василий Гатов, Мария Снеговая. Специально для Форума в этом году Сергей Серов и Марат Гельман открыли выставку плаката. Форум — возможность раз в год собраться вместе российским гражданским активистам и обсудить в кулуарах, кто и что планирует и что можно сделать вместе.

Кремль продолжает методично давить на независимые общественные организации с помощью клейма «иностранный агент». Уже половина из 150 таких организаций под давлением штрафов приняли решение закрыться, многие открываются уже на территории других стран. Людей выдавливают из страны через непрерывное колесо устрашающих обысков, диффамации и хулиганских уличных нападений. Но многие остаются в стране, несмотря на все ухудшающуюся общественную атмосферу.

На Форуме были ставшие недавно муниципальными депутатами Илья Яшин, Илья Азар, Юлия Галямина. Ни у кого нет иллюзий: четвертый срок Путина будет для российского общества изнурительным. Многие считают, что после мундиаля — как и после зимней Олимпиады в Сочи в 2014 году — от Кремля можно ожидать чего угодно. Путин будет закручивать гайки, и противостоять эту практически невозможно: за четыре года после протестов 2011–2012 годов Кремль выстроил глубоко эшелонированную систему: Росгвардия, контроль за интернетом, новые законы, криминализующие по желанию властей любую независимую политическую деятельность. Поэтому вопрос стоит о том, как сохранить хоть какие-то институции — хотя бы такие заслуженные и известные в Европе центры, как Московская школа политических исследований (ныне Школа гражданского просвещения) Елены Немировской или Содружество журналистов-расследователей Григория Пасько.

При этом организаторы Форума, как сказала Жанна Немцова на открытии, решили не сосредотачиваться на российской оппозиционной тематике, а поставить ее в более широкий контекст: мировая угроза демократии со стороны новых популистских сил, размывание универсальных основ, на которых держится мир после окончания Второй мировой войны. Это очень важно, потому что в Европе сегодня на первый план выходят политики, которые готовы пойти на компромисс с новыми популистскими и авторитарными режимами. Одни — ради сохранения экономического сотрудничества, другие — в рамках борьбы с США, третьи просто рассчитывают за счет одноразовых заявлений выиграть выборы. Поэтому форум в Берлине — международный. В нем участвуют и депутаты Европарламента, и руководители европейских медиа, и немецкие политики. Те, кто исходит из тезиса: «Если демократия в кризисе, это не значит, что мы должны быть на стороне тех сил, которые ее погубят».

Персональное сопротивление даже в условиях полной невозможности одолеть систему не теряет своего смысла

Усилиями многих людей Борис Немцов становится — как и, например, Вацлав Гавел — не только национальным, но и международным символом персонального сопротивления узурпации власти в современных обществах. «Свобода стоит дорого» — эти слова Бориса Немцова повторила российский писатель Алиса Ганиева. Персональное сопротивление — даже в условиях полной невозможности одолеть систему, даже тогда, когда все независимые институты уже раздавлены — не теряет своего смысла. Этот опыт будет оставаться влиятельным до тех пор, пока люди и сообщества стремятся быть свободными, стремятся самостоятельно распоряжаться своим будущим.

Многие скептически спрашивают: в чем смысл таких форумов? Стоит ли собираться, если невозможно ни отстоять перед лицом «машины давления» нормальную атмосферу в стране, ни успешно защитить конкретных людей от преследований? Да, «зима будет долгой». Но именно поэтому любая «институция свободы» так важна. «Мемориал» и Сахаровский центр, центр Ельцина в Екатеринбурге и Европейский университет в Санкт-Петербурге, фестиваль Оруэлла-Кафки в Калининграде и художественный фестиваль Марата Гельмана в Черногории, Фонд Бориса Немцова в Германии и фестиваль KULTURUS в Праге.

Редакции некоторых медиа, гуманитарные кафедры российских университетов и многие-многие другие точки образуют сегодня географическую карту, напоминающую карту расположения монастырей во время набега орды. Одни удержали оборону, другие разорены, набеги повторяются. Но эта карта очень важна, и каждая институция «длинного действия» — форум, фестиваль, ежегодный конкурс, как, например, у Дмитрия Зимина или Михаила Ходорковского, театральная площадка или редакция — это единственный способ «сохранять энергию» в условиях длинной зимы.

The Insider. Зима будет долгой. Но персональное сопротивление не теряет своего смысла

Форум Бориса Немцова. Берлин. 2017

Логика событий: почему встреча Путина и Трампа не остановит конфронтацию

Повестка дня российско-американских отношений сводится к обсуждению конфликтных зон, число которых неизбежно будет нарастать

И это не совсем безнадежный план: достаточно перечитать историю общения Хрущева и Кеннеди. На каком этапе Путин находится сейчас? На этапе встречи Кеннеди и Хрущева в Вене в 1961 году, в момент, когда существовал конфликт вокруг статуса Западного Берлина и при этом Вашингтон не был готов на резкое обострение. Кеннеди прямо говорил, что развязывать войну с русскими в Европе из-за Берлина это слишком. Хрущев во время общения с Кеннеди вел себя примерно так же, как Путин сегодня: настаивал на своей версии событий, отказывался признавать себя источником дестабилизации. Всего через год с небольшим конфронтация привела к конфликту, который стороны воспринимали уже как гораздо более опасный, и закончилась примерно тем, к чему ведет дело Путин, — установлением определенного формата взаимоотношений СССР и США на 20 лет. Публичная конфронтация сопровождалась активными дипломатическими отношениями, режимом «красного телефона» и паритетом.

Читать далее «Логика событий: почему встреча Путина и Трампа не остановит конфронтацию»

Что будет с нео­сталиниз­мом?

Ресталинизация опирается на несколько разных дискурсов.

1.

Еще в середине нулевых в «Живом Журнале» появилось несколько заметных персонажей-блогеров, у которых сталинский геноцид был встроен в ультрарационалистическую картину истории. Это были начитанные любители-историки, у которых сформировался взгляд на историю даже не «цивилизационный» и не детерминистский, а как бы инфантильно-рациональный.

Инфантильный в том смысле, что это был взгляд ребенка с еще не сформировавшейся сферой эмоций, понимания страдания и коллективной беды. Именно вокруг этих авторских позиций прокачивалась впервые аргументация, построенная на том, что нет никаких «особых форм жестокости» и «геноцида». Массовое насилие везде встроено в историю. И сталинизм не является каким-то особым исключением. Всякий акт геноцида в этом дискурсе не «оправдывается», а просто «рационализируется». Обнаруживаются разумные исторические предпосылки тому, почему политика уничтожения была неизбежна. При коммунистах на месте этого дискурса была рациональность «классовой борьбы». Через 20 лет после его крушения вместо «классовой борьбы» оказался ультрарационализм, объясняющий неизбежность массового насилия из потребностей власти как таковой. Этот дискурс нельзя назвать в прямом смысле «патриотическим», он скорее построен просто на «натурализации» истории, на понимании общества и политики как «природы», в которой действуют дарвинистские законы эволюции, адаптации, гегемонии. Для этого мышления «Сталин» — просто выражение природных сил в их окончательной мощи. Возможно, этот дискурс по происхождению — «геймерский». История и насилие в нем сделались виртуальными.

Второй популярный дискурс, приведший к ресталинизации, опирался на православно-коммунистический синтез, осуществленный митрополитом Иоанном (Снычевым) и его последователями и усвоенный Зюгановым в начале нулевых годов в книге «Святая Русь и Кощеево Царство». В его основе лежит как раз «цивилизационный подход», своего рода вульгарное шпенглерианство: цивилизации рождаются, переживают расцвет и угасают. Русская цивилизация в этом дискурсе пережила расцвет в «сталинизме», это ее сияющий зенит. Этот дискурс тоже отчасти натурализует историю, но в отличие от первого извода это не просто холодный сверхдетерминизм, а романтический, пафосный патриотизм. Он неизбежно будет укрепляться. На ранней фазе путинизм скорее отсылал себя к образу Александра III («Мир может подождать, пока русский император ловит рыбу» и «Россия сосредотачивается»), но сейчас он все больше связывает себя с образом глобальной активной мощи («Ватикан? А сколько у него дивизий?») — и тем самым сталинизм как «эпоха предыдущего аналогичного расцвета» неизбежно включается в путинизм.

Чистый, классический, т.е. «вохровский» сталинизм встречается редко. Он был маргинальным в советское время, после разоблачения культа личности, он выражал себя в портретах Сталина на лобовых стеклах грузовиков. Сейчас, как и тогда, его носители — полусумасшедшие старики и разве что профессор Черняховский в МГУ: «При Сталине был порядок!», «Наркомании при Сталине не было!» и т.д.

В самые последние годы оформился еще один дискурс ресталинизации. Он связан с довольно занятной попыткой казенного дискурса присвоить и адаптировать к своим нуждам «позицию Ахматовой», т.е. создать патетический дискурс проживания «трагедии вместе с моим народом». Он касается только интеллигенции. Разумеется, он полностью искажает реальную картину персонального жизненного выбора деятелей советской культуры, переживших сталинизм. Его ядро — пессимистическое понимание русской истории, в которой «всегда все так», всегда насилие. Народное горе — это наше естественное состояние. Принять Россию — это значит принять и неизбежность жертвы, какой бы абсурдной она ни была. Задним числом тем, кто пережил сталинизм, приписывается сознание «жертвенного триумфализма».

И наконец, есть «полемический сталинизм». Это чисто риторический извод ресталинизации. Его ярким представителем является телеведущий Соловьев. Полемический сталинизм не имеет своего смыслового ядра, а просто направлен на полемическое опрокидывание собеседника. Он используется в шутовском, ерническом ключе, примерно так же, как издевательская аргументация в языке рыковских блогеров в «ЖЖ» середины нулевых годов: «Рузвельт? А что Рузвельт?! Он уничтожил больше японцев, чем Сталин!», «А разве не Сталин дал вам, литовцам, Вильнюсский край?» и т.д.

Все эти разные смысловые потоки сливаются в один фон в социальных медиа, поскольку носители разных ресталинистских дискурсов часто сходятся в одной ветке обсуждения и возникает сильное впечатление просталинского многоголосия. К тому же к реальным носителям добавляются тролли, использующие все эти аргументативные сталинистские практики для «засорения эфира».

2.

Встает вопрос: а что находится по другую сторону этого дискурса? Каков антисталинский дискурс? И насколько он в состоянии противостоять ресталинизации? Тут видна большая проблема. Существует естественный «эмоциональный антисталинизм» взрослого человека, имеющего собственного ребенка. Для такого человека массовая практика сталинизма — матери в один вагон, дети в другой; или матери и дети в один вагон, и через неделю движения состава НКВД просто выбрасывает детские трупы из вагонов и поезд идет дальше, — эмоционально непереносима. Поскольку человек эмпатически примеряет этот опыт на себя и сразу чувствует, в какую бездну было погружено сознание как детей, так и взрослых, попавших внутрь этой сталинской «социальной инженерии». Но здесь практически невозможна публичная аргументация. Сталкиваясь с апологией Сталина, человек просто не может понять, каким образом она возможна. Кошмар насилия кажется настолько очевидным, что человек впадает в ступор («Если надо объяснять, то не надо объяснять»). Этот «эмоциональный антисталинизм» действительно сегодня не в состоянии оказать никакого воздействия на сторонников ресталинизации, пристыдить их и понудить их переоценить свои паттерны.

Что касается интеллектуального антисталинизма, то его дела тоже очень плохи. Дело в том, что российские власть и общество в постсоветское 25-летие не смогли пойти дальше «позднесоветского антисталинизма». В постсоветский период требовалась какая-то большая работа — институциональная — по переосмыслению сталинизма как геноцида, но этого не произошло и антисталинизм оказался инерционным, «советским». Возникло заметное противоречие. Советский антисталинизм покоился на определенном типе прогрессизма. Сталинизм в советской системе был признан злом, потому что он как бы являлся «отступлением» с воображаемой магистрали, ведущей из прошлого в будущее. Он выпадал, как девиация, из коммунистического прогрессизма.

Но советский прогрессизм рухнул. Некоторое время российское массовое сознание как бы примыкало к либеральному прогрессизму, но неустойчиво. А к середине нулевых годов начался дрейф в направлении той антипрогрессистской концепции, которая предъявлена знаменитой выставкой в Манеже, организованной архимандритом Тихоном (Шевкуновым) и мобилизованными им историками. В результате для массового сознания стало неясно, что важнее: мистическое событие — восстановление Сталиным патриархии в 1942 году — или его участие в массовом уничтожении священства и мирян ранее. В центре вместо глобального прогрессизма оказалась консервативная концепция «раскрытия в истории русской особости», магистраль исчезла, и Сталину неоткуда стало «выпадать», поскольку эта концепция не имеет исторического вектора. Она по-другому устроена. И, конечно, такая концепция полностью парализует активную институциональную антисталинскую внутреннюю политику. Невозможно проводить деконструкцию сталинизма, если межвоенный политический режим, а затем и режим периода войны воспринимается как режим, создавший национальное государство. А именно так сейчас обстоит дело. Сталинизм парадоксальным образом стал для русских тем же, чем являются для многих восточноевропейских народов их межвоенные режимы — важным опытом становления национального государства независимо от жертв, ошибок и преступлений власти.

3.

Что будет дальше? Можно остановить ресталинизацию? Очевидно, что ответ не может быть связан с той или иной позицией нынешнего Кремля. Это иллюзия, что условный «Путин» может завтра дать команду изменить курс федеральных телеканалов и неосталинизм сразу исчезнет. Выдавливание неосталинизма в маргинальный дискурс возможно только как результат нового общественного консенсуса. Иногда наивно не понимают, что подобные меры в других государствах были прямо связаны со свободными выборами и парламентской демократией, поскольку только так может возникнуть тот более или менее легитимизированный консенсус, который открывает возможности для различных институциональных действий. Попросту говоря, надо сначала, чтобы граждане свободно проголосовали за условных социал-демократов и условных христианских демократов, в парламенте возникли бы «большая коалиция» и консенсус, поддержанный большинством избирателей, относительно «десталинизации». Только в такой конструкции появляется надежное основание для длительных действий, позволяющих поменять «исторический дизайн» от имени большинства. Вне такого консенсуса вы не сможете элиминировать из публичной речи различные формы апологии сталинизма. Иначе говоря, на нынешней стадии уже невозможно остановить ресталинизацию простым предъявлением «фактов ужаса» — они все уже предъявлены ранее. Она будет остановлена только в результате восстановления республики.

Inliberty. Что будет с нео­сталиниз­мом?

Как мы стали сталинистами

Шаг за шагом, еще полшага — и вот Сталин уже с нами, в белом кителе, добрый и с усами. Как это произошло? Анализ Александра Морозова

В середине нулевых я работал в одной конторе, в которой был большой аппарат. Набран он был из хорошо воспитанных, но сильно помятых людей, моих ровесников. По ходу дела, познакомившись со всеми, я понял, что это бывшие сотрудники наших посольств — некоторые были выходцами из комсомола, пошедшими на дипломатическую работу, а некоторые из радиоразведки. Было понятно, что они слетели со своей «хорошей жизни» по разным биографическим обстоятельствам: кто из-за пьянства, кто из-за того, что «начальник погорел», а новый сменил команду. И все они просто пересиживали в этом аппарате промежуток жизни, пока кто-то из друзей или бывших коллег не перетащит их в крупный банк или госкорпорацию. В каждом из них чувствовались некоторая манерность и «шарм» советских мужчин, поживших за границей.

Читать далее «Как мы стали сталинистами»

Репортажи о создании Центра Бориса Немцова в Праге

http://radio.cz/ru/rubrika/tema/v-prage-otkroetsya-centr-borisa-nemcova
Радио Прага о создании центра (и фоторепортаж о подписании меморандума).
https://www.facebook.com/1367268883/timeline/story?ut=60&wstart=0&wend=1496300399&hash=-2955077029240118752&pagefilter=3&pnref=story
большой фоторепортаж Антона Литвина.
https://www.svoboda.org/a/28472756.html
Александра Вагнер — на радио Свобода.
http://www.golos-ameriki.ru/a/nemtsov-center-in-prague/3846604.html
Анна Плотникова — на Голосе Америки.
http://www.dw.com/ru/%D0%BA%D0%BE%D0%BC%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%B9-%D1%81%D0%BF%D1%80%D0%BE%D1%81-%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D1%8F%D0%BD-%D0%BD%D0%B0-%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F-%D1%80%D0%BE%D0%B6%D0%B4%D0%B0%D0%B5%D1%82-%D0%BF%D1%80%D0%B5%D0%B4%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D0%B2-%D0%B5%D0%B2%D1%80%D0%BE%D0%BF%D0%B5/a-38800733?maca=rus-facebook-dw
Иван Преображенский — на Deutsche Welle

Презентация Академического центра Бориса Немцова в Праге

Сегодня нужно заново изучать российское общество, потому что в стране за последние несколько лет произошли большие изменения. И это является настоящим вызовом для всех, кто занимается Россией профессионально.

В Праге состоялась презентация будущего Академического центра Бориса Немцова по изучению России. Инициаторами создания центра в Праге стали Фонд Бориса Немцова в лице Жанны Немцовой и Ольги Шориной и Институт восточноевропейских исследований философского факультета Карлова университета в лице Марека Пригоды. Куратором исследовательского проекта приглашена стать профессор факультета права Высшей школы экономики, доктор юридических наук Елена Лукьянова. Политолог Александр Морозов является одним из инициаторов создания Центра Бориса Немцова.

Чем заняться жителям политического Чернобыля

Химатака в Сирии уничтожила прежние планы Путина и грозит нас всех накрыть колпаком внешней изоляции. Мудро готовиться к худшему, предупреждает Александр Морозов

Начался самый тяжелый отрезок третьего срока Путина — между событиями в Сирии 5—7 апреля и выборами в марте 2018 года. Верно пишет в Republic Владимир Фролов: химическое оружие в Идлибе — это «второй “Боинг”» для Путина. Только значительно хуже — в силу многих очевидных причин.

Установление доверительных отношений с Трампом и его администрацией закончилось даже не неудачей, а скандалом. Между первым «Боингом» (Донбасс, 2014 г.) и второй аналогичной точкой маршрута (Сирия, 2017 г.) Кремль набрал целый пухлый портфель токсичных политических активов: провал Минских соглашений, русский след на выборах в США, попытка переворота в Черногории, агрессивная российская пропаганда, которая во всех европейских столицах стала обсуждаемой проблемой и привела к выработке мер по защите от нее, эпизоды экспорта русской политической коррупции и т.д.

Читать далее «Чем заняться жителям политического Чернобыля»