Что будет с нео­сталиниз­мом?

Ресталинизация опирается на несколько разных дискурсов.

1.

Еще в середине нулевых в «Живом Журнале» появилось несколько заметных персонажей-блогеров, у которых сталинский геноцид был встроен в ультрарационалистическую картину истории. Это были начитанные любители-историки, у которых сформировался взгляд на историю даже не «цивилизационный» и не детерминистский, а как бы инфантильно-рациональный.

Инфантильный в том смысле, что это был взгляд ребенка с еще не сформировавшейся сферой эмоций, понимания страдания и коллективной беды. Именно вокруг этих авторских позиций прокачивалась впервые аргументация, построенная на том, что нет никаких «особых форм жестокости» и «геноцида». Массовое насилие везде встроено в историю. И сталинизм не является каким-то особым исключением. Всякий акт геноцида в этом дискурсе не «оправдывается», а просто «рационализируется». Обнаруживаются разумные исторические предпосылки тому, почему политика уничтожения была неизбежна. При коммунистах на месте этого дискурса была рациональность «классовой борьбы». Через 20 лет после его крушения вместо «классовой борьбы» оказался ультрарационализм, объясняющий неизбежность массового насилия из потребностей власти как таковой. Этот дискурс нельзя назвать в прямом смысле «патриотическим», он скорее построен просто на «натурализации» истории, на понимании общества и политики как «природы», в которой действуют дарвинистские законы эволюции, адаптации, гегемонии. Для этого мышления «Сталин» — просто выражение природных сил в их окончательной мощи. Возможно, этот дискурс по происхождению — «геймерский». История и насилие в нем сделались виртуальными.

Второй популярный дискурс, приведший к ресталинизации, опирался на православно-коммунистический синтез, осуществленный митрополитом Иоанном (Снычевым) и его последователями и усвоенный Зюгановым в начале нулевых годов в книге «Святая Русь и Кощеево Царство». В его основе лежит как раз «цивилизационный подход», своего рода вульгарное шпенглерианство: цивилизации рождаются, переживают расцвет и угасают. Русская цивилизация в этом дискурсе пережила расцвет в «сталинизме», это ее сияющий зенит. Этот дискурс тоже отчасти натурализует историю, но в отличие от первого извода это не просто холодный сверхдетерминизм, а романтический, пафосный патриотизм. Он неизбежно будет укрепляться. На ранней фазе путинизм скорее отсылал себя к образу Александра III («Мир может подождать, пока русский император ловит рыбу» и «Россия сосредотачивается»), но сейчас он все больше связывает себя с образом глобальной активной мощи («Ватикан? А сколько у него дивизий?») — и тем самым сталинизм как «эпоха предыдущего аналогичного расцвета» неизбежно включается в путинизм.

Чистый, классический, т.е. «вохровский» сталинизм встречается редко. Он был маргинальным в советское время, после разоблачения культа личности, он выражал себя в портретах Сталина на лобовых стеклах грузовиков. Сейчас, как и тогда, его носители — полусумасшедшие старики и разве что профессор Черняховский в МГУ: «При Сталине был порядок!», «Наркомании при Сталине не было!» и т.д.

В самые последние годы оформился еще один дискурс ресталинизации. Он связан с довольно занятной попыткой казенного дискурса присвоить и адаптировать к своим нуждам «позицию Ахматовой», т.е. создать патетический дискурс проживания «трагедии вместе с моим народом». Он касается только интеллигенции. Разумеется, он полностью искажает реальную картину персонального жизненного выбора деятелей советской культуры, переживших сталинизм. Его ядро — пессимистическое понимание русской истории, в которой «всегда все так», всегда насилие. Народное горе — это наше естественное состояние. Принять Россию — это значит принять и неизбежность жертвы, какой бы абсурдной она ни была. Задним числом тем, кто пережил сталинизм, приписывается сознание «жертвенного триумфализма».

И наконец, есть «полемический сталинизм». Это чисто риторический извод ресталинизации. Его ярким представителем является телеведущий Соловьев. Полемический сталинизм не имеет своего смыслового ядра, а просто направлен на полемическое опрокидывание собеседника. Он используется в шутовском, ерническом ключе, примерно так же, как издевательская аргументация в языке рыковских блогеров в «ЖЖ» середины нулевых годов: «Рузвельт? А что Рузвельт?! Он уничтожил больше японцев, чем Сталин!», «А разве не Сталин дал вам, литовцам, Вильнюсский край?» и т.д.

Все эти разные смысловые потоки сливаются в один фон в социальных медиа, поскольку носители разных ресталинистских дискурсов часто сходятся в одной ветке обсуждения и возникает сильное впечатление просталинского многоголосия. К тому же к реальным носителям добавляются тролли, использующие все эти аргументативные сталинистские практики для «засорения эфира».

2.

Встает вопрос: а что находится по другую сторону этого дискурса? Каков антисталинский дискурс? И насколько он в состоянии противостоять ресталинизации? Тут видна большая проблема. Существует естественный «эмоциональный антисталинизм» взрослого человека, имеющего собственного ребенка. Для такого человека массовая практика сталинизма — матери в один вагон, дети в другой; или матери и дети в один вагон, и через неделю движения состава НКВД просто выбрасывает детские трупы из вагонов и поезд идет дальше, — эмоционально непереносима. Поскольку человек эмпатически примеряет этот опыт на себя и сразу чувствует, в какую бездну было погружено сознание как детей, так и взрослых, попавших внутрь этой сталинской «социальной инженерии». Но здесь практически невозможна публичная аргументация. Сталкиваясь с апологией Сталина, человек просто не может понять, каким образом она возможна. Кошмар насилия кажется настолько очевидным, что человек впадает в ступор («Если надо объяснять, то не надо объяснять»). Этот «эмоциональный антисталинизм» действительно сегодня не в состоянии оказать никакого воздействия на сторонников ресталинизации, пристыдить их и понудить их переоценить свои паттерны.

Что касается интеллектуального антисталинизма, то его дела тоже очень плохи. Дело в том, что российские власть и общество в постсоветское 25-летие не смогли пойти дальше «позднесоветского антисталинизма». В постсоветский период требовалась какая-то большая работа — институциональная — по переосмыслению сталинизма как геноцида, но этого не произошло и антисталинизм оказался инерционным, «советским». Возникло заметное противоречие. Советский антисталинизм покоился на определенном типе прогрессизма. Сталинизм в советской системе был признан злом, потому что он как бы являлся «отступлением» с воображаемой магистрали, ведущей из прошлого в будущее. Он выпадал, как девиация, из коммунистического прогрессизма.

Но советский прогрессизм рухнул. Некоторое время российское массовое сознание как бы примыкало к либеральному прогрессизму, но неустойчиво. А к середине нулевых годов начался дрейф в направлении той антипрогрессистской концепции, которая предъявлена знаменитой выставкой в Манеже, организованной архимандритом Тихоном (Шевкуновым) и мобилизованными им историками. В результате для массового сознания стало неясно, что важнее: мистическое событие — восстановление Сталиным патриархии в 1942 году — или его участие в массовом уничтожении священства и мирян ранее. В центре вместо глобального прогрессизма оказалась консервативная концепция «раскрытия в истории русской особости», магистраль исчезла, и Сталину неоткуда стало «выпадать», поскольку эта концепция не имеет исторического вектора. Она по-другому устроена. И, конечно, такая концепция полностью парализует активную институциональную антисталинскую внутреннюю политику. Невозможно проводить деконструкцию сталинизма, если межвоенный политический режим, а затем и режим периода войны воспринимается как режим, создавший национальное государство. А именно так сейчас обстоит дело. Сталинизм парадоксальным образом стал для русских тем же, чем являются для многих восточноевропейских народов их межвоенные режимы — важным опытом становления национального государства независимо от жертв, ошибок и преступлений власти.

3.

Что будет дальше? Можно остановить ресталинизацию? Очевидно, что ответ не может быть связан с той или иной позицией нынешнего Кремля. Это иллюзия, что условный «Путин» может завтра дать команду изменить курс федеральных телеканалов и неосталинизм сразу исчезнет. Выдавливание неосталинизма в маргинальный дискурс возможно только как результат нового общественного консенсуса. Иногда наивно не понимают, что подобные меры в других государствах были прямо связаны со свободными выборами и парламентской демократией, поскольку только так может возникнуть тот более или менее легитимизированный консенсус, который открывает возможности для различных институциональных действий. Попросту говоря, надо сначала, чтобы граждане свободно проголосовали за условных социал-демократов и условных христианских демократов, в парламенте возникли бы «большая коалиция» и консенсус, поддержанный большинством избирателей, относительно «десталинизации». Только в такой конструкции появляется надежное основание для длительных действий, позволяющих поменять «исторический дизайн» от имени большинства. Вне такого консенсуса вы не сможете элиминировать из публичной речи различные формы апологии сталинизма. Иначе говоря, на нынешней стадии уже невозможно остановить ресталинизацию простым предъявлением «фактов ужаса» — они все уже предъявлены ранее. Она будет остановлена только в результате восстановления республики.

Inliberty. Что будет с нео­сталиниз­мом?

Как мы стали сталинистами

Шаг за шагом, еще полшага — и вот Сталин уже с нами, в белом кителе, добрый и с усами. Как это произошло? Анализ Александра Морозова

В середине нулевых я работал в одной конторе, в которой был большой аппарат. Набран он был из хорошо воспитанных, но сильно помятых людей, моих ровесников. По ходу дела, познакомившись со всеми, я понял, что это бывшие сотрудники наших посольств — некоторые были выходцами из комсомола, пошедшими на дипломатическую работу, а некоторые из радиоразведки. Было понятно, что они слетели со своей «хорошей жизни» по разным биографическим обстоятельствам: кто из-за пьянства, кто из-за того, что «начальник погорел», а новый сменил команду. И все они просто пересиживали в этом аппарате промежуток жизни, пока кто-то из друзей или бывших коллег не перетащит их в крупный банк или госкорпорацию. В каждом из них чувствовались некоторая манерность и «шарм» советских мужчин, поживших за границей.

Читать далее «Как мы стали сталинистами»

Репортажи о создании Центра Бориса Немцова в Праге

http://radio.cz/ru/rubrika/tema/v-prage-otkroetsya-centr-borisa-nemcova
Радио Прага о создании центра (и фоторепортаж о подписании меморандума).
https://www.facebook.com/1367268883/timeline/story?ut=60&wstart=0&wend=1496300399&hash=-2955077029240118752&pagefilter=3&pnref=story
большой фоторепортаж Антона Литвина.
https://www.svoboda.org/a/28472756.html
Александра Вагнер — на радио Свобода.
http://www.golos-ameriki.ru/a/nemtsov-center-in-prague/3846604.html
Анна Плотникова — на Голосе Америки.
http://www.dw.com/ru/%D0%BA%D0%BE%D0%BC%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%B9-%D1%81%D0%BF%D1%80%D0%BE%D1%81-%D1%80%D0%BE%D1%81%D1%81%D0%B8%D1%8F%D0%BD-%D0%BD%D0%B0-%D0%B7%D0%BD%D0%B0%D0%BD%D0%B8%D1%8F-%D1%80%D0%BE%D0%B6%D0%B4%D0%B0%D0%B5%D1%82-%D0%BF%D1%80%D0%B5%D0%B4%D0%BB%D0%BE%D0%B6%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D0%B5-%D0%B2-%D0%B5%D0%B2%D1%80%D0%BE%D0%BF%D0%B5/a-38800733?maca=rus-facebook-dw
Иван Преображенский — на Deutsche Welle

Презентация Академического центра Бориса Немцова в Праге

Сегодня нужно заново изучать российское общество, потому что в стране за последние несколько лет произошли большие изменения. И это является настоящим вызовом для всех, кто занимается Россией профессионально.

В Праге состоялась презентация будущего Академического центра Бориса Немцова по изучению России. Инициаторами создания центра в Праге стали Фонд Бориса Немцова в лице Жанны Немцовой и Ольги Шориной и Институт восточноевропейских исследований философского факультета Карлова университета в лице Марека Пригоды. Куратором исследовательского проекта приглашена стать профессор факультета права Высшей школы экономики, доктор юридических наук Елена Лукьянова. Политолог Александр Морозов является одним из инициаторов создания Центра Бориса Немцова.

Чем заняться жителям политического Чернобыля

Химатака в Сирии уничтожила прежние планы Путина и грозит нас всех накрыть колпаком внешней изоляции. Мудро готовиться к худшему, предупреждает Александр Морозов

Начался самый тяжелый отрезок третьего срока Путина — между событиями в Сирии 5—7 апреля и выборами в марте 2018 года. Верно пишет в Republic Владимир Фролов: химическое оружие в Идлибе — это «второй “Боинг”» для Путина. Только значительно хуже — в силу многих очевидных причин.

Установление доверительных отношений с Трампом и его администрацией закончилось даже не неудачей, а скандалом. Между первым «Боингом» (Донбасс, 2014 г.) и второй аналогичной точкой маршрута (Сирия, 2017 г.) Кремль набрал целый пухлый портфель токсичных политических активов: провал Минских соглашений, русский след на выборах в США, попытка переворота в Черногории, агрессивная российская пропаганда, которая во всех европейских столицах стала обсуждаемой проблемой и привела к выработке мер по защите от нее, эпизоды экспорта русской политической коррупции и т.д.

Читать далее «Чем заняться жителям политического Чернобыля»

Вне компромисса: каким был политический путь Евгения Евтушенко

Если построенная в России политическая система просуществует долго, то цена жизненного опыта таких людей, как Евтушенко, будет только расти

«Рамки свободы»

Чем был его путь, лежащий между советским идеализмом и диссидентством? Это не такой простой вопрос, как кажется. И именно он оказался в центре большинства некрологов. Тот способ «бытования» и проживания своей жизни, который нашел Евтушенко, нельзя описать через слово «компромисс», поскольку очевидно, что Евтушенко ни в каком компромиссе ни с чем не находился. Находясь внутри замкнутой системы, он действовал и чувствовал себя как «гражданин мира». Живя в системе идеологического контроля и — что важно — не опровергая его в целом, он реагировал на события в каждый момент, исходя из собственного представления об ответственности. Он был, несомненно, убежден, что только литература в России противостоит «мерзостям бытия». Он, несомненно, опирался на убежденность в том, что поэт должен быть «вольнодумцем». Принято писать, что поэтически он ориентировался на Маяковского. Его поэзия была публицистичной, социальной. Причем в его стихотворениях — там, где он обсуждает и досоветскую и советскую историю, все очень жестко. Он вполне открыто выражал свое понимание насилия, жестокости и унижения человека, которыми сопровождалась революция, а затем и сталинский термидор. При этом он был «советским человеком». И, как показал в своем знаменитом исследовании о советской повседневности историк Алексей Юрчак, он плавал как рыба в воде — в мире советских институций, оборачивая их по возможности в свою пользу.

Читать далее «Вне компромисса: каким был политический путь Евгения Евтушенко»

Страшила, Железный Дровосек и Лев в поисках себя

Все от мала до велика борются сейчас в России за мораль. И прекрасно — потому что это и нужно узурпаторам во власти, напоминает Александр Морозов

Вчера выступал на семинаре «Политика и медиа», сам выбрал тему «Политическое руководство российскими медиа после Крыма». Пока готовился, стал копаться в разных периодах «эволюции системы». И как-то остро понял, что все вот это, что нас интересует, — политический язык, формирование нового «большинства», странное «сочетание несочетаемого» в образной системе нового патриотизма и т.д. — все это ведь сформировано не Путиным. Получается так, что Путин и его окружение — это только аккумуляция финансовых потоков и определенная стилистика «решения вопросов». Как ни крути, а та «фабрика образов», которая возникла между Кремлем и населением, — это целиком «заслуга» медиаменеджеров и телевизионных продюсеров.

Читать далее «Страшила, Железный Дровосек и Лев в поисках себя»

The Kremlin’s so-called “partners”

For the Kremlin’s friends in the west, the reality of Russia’s actions is finally sinking in.

This text originally appeared in Russian on Colta, a leading Russian platform for comment and discussion. Colta is funded by donations – find out how you can help here.

Before Crimea, everyone “cooperated with the Russians”. And until mid-2016, no one knew what to think or do with this history of cooperation. Sanctions hardly made a dent in this “cooperation regime”.

But beginning with the US presidential elections, important changes are taking place — and it’s hard to know what to call them or how to describe them. Externally, we see that people who were supposed to communicate with “the Russians” are losing their positions. And this is accompanied by public scandals. It’s not the case that these people cooperated with some questionable goals in mind, but they’d come into contact with a taboo — zashkvar in Russian criminal slang.

Читать далее «The Kremlin’s so-called “partners”»

Так называемые «партнеры»

Как Кремль растлевал и растлил необозримое число людей на Западе.

До Крыма все «сотрудничали с русскими». До середины 2016 года была неразбериха с этим прошлым. Санкции почти не изменили «режима сотрудничества».

Но начиная с выборов в США происходят очень важные изменения, которые даже трудно точно описать и назвать. Внешне это выражено в том, что люди, которым вменена коммуникация с русскими, теряют посты. И все это сопровождается публичными скандалами. Речь идет не о том, что люди сотрудничали злонамеренно, а теперь уже просто о том, что называется на русском бандитском языке «зашкваром».

Читать далее «Так называемые «партнеры»»